Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Из воспоминаний о Мыжите Табаргаеве.

1.

Эта книга до сих пор со мной – "Записки о Шерлоке Холмсе", Улан-Удэнского книжного издательства, 1983 год.
Когда я смотрю на неё, мне становится не очень хорошо, не совсем хорошо, и я остро чувствую, что в моей груди живёт мерзкий и злобный паук.
Эта книга – кусок детства бурятского мальчика, который потом уехал за несколько тысяч километров от своей родины и стал взрослым, в груди которого живёт паук, а мозг окрашен сплошь в тёмные цвета.
Мне почему-то кажется, что я не буду долго жить и мне хочется рассказать то, о чём я не рассказывал никогда.
Я вообще никогда не пишу о своём детстве.
Я жил лет до десяти в двух городах – Улан-Удэ и Северобайкальске, и это было единственное счастливое время в моей жизни.
И - мне хочется почему-то рассказать о Мыжите Табаргаеве.
Мир заполнен ужасом, мир заполнен страхом, мир заполнен горем, на Луне идёт война, астронавты с Бетельгейзе пьют семидесятиградусный эликсир с бомжами в грязных подъездах, абсолютно лишённых электрического света и никто ничего этого не видит.
Только – поэты.
Табаргаев был нашим участковым, отделение милиции располагалось в соседнем подъезде дома, в котором я жил, на Павлова, 7, вместе с дедом и бабушкой.
Collapse )

Агата Кристи. Концерт в Свердловске. 1990.

https://yadi.sk/d/g2UTRh2wdMvEs

трек-лист

1. Щекотно.
2. Мотоциклетка.
3. Его там не было.
4. Эпидемия.
5. Декаданс.
6. Канкан.
7. Шпала.
8. Пулемет Максим.
9. Бесаме мучо.
10. Африканка.
11. Праздник советской семьи.
12. Сытая свинья.
13. Пантера.
14. Вива, Кальман!

Михаил Вяткин. У Тани под мышкой был живой уголок. (рецензия по просьбе Климова)

Итак, великое, но малоизвестное издательство «Опустошитель», выпустило свою очередную книгу — великого, но тотально малоизвестного Поета Михаила Вяткина.
Обмен разумов уже состоялся, следующая остановка — телепортация.
В отвратительном теле Поета живет прекрасный разум четырнадцатилетней девочки, наивной в своей наивности, безыскусной в своей безыскусности.
И все это в теле уродца, дауна, медленного и абсолютного аутсайдера.
Может быть мы слишком строги и Михаил Вяткин всего лишь аббревиатура Регины Бланжис?
Но нет, из предисловия некоего Вадима Климова, мы узнаем что Поет действительно существует, и существует именно так как мы и предполагали — существо с головой дауна и рахитичными щупальцами.
Более того — любознательный Климов сообщает нам что у Поета даже есть жена и ребенок.
В Спарте путь страданий Поета оборвали бы еще в младенечестве, а в современной России всегда найдется добрострадательная женщина, которая согреет уродца своим холодным теплом.
Такие дела.
Во всей книге поетопоэзии нет ни одной рифмы и это в принципе нормально, писать в рифму давно уже стало немодно и Поет это очень тонко чувствует.
Некий Климов навязчиво пытается сравнить Поета с Хурмсом в своем лифтопредисловии.
Нам это кажется странным — с одной стороны ебнутый на всю голову полугений Хвармс, и с другой стороны — ребенок-даун с солнечным нимбом, с болезненным любопытством рассматривающий троллейбус.
Поет поёт как солнечный снегирь и самое ужасное даже посвящает свои акростихи людям.
Вот, самый трагический гекзаметр («Мы с Ниной купили цветы и посадили их в огороде...») посвящен некоему художнику Владимиру Мизинову.
Вы знаете такого художника?
Я тоже не знаю.
А между тем он существует.
О чем это говорит — это говорит о том что наш поетоуродец социоактивен, он общается с людьми (если Мизинов это человек) и практически полностью адаптировался в чужеродное для него общество.
Крестьяне и дети голодают, а наш уродец процветает и продолжает петь.
Увольте меня от разбора поезии Поета и влиянии на его творчество Артюра Рембо и Валерия Леонтьева, достаточно того что я прочитал его взволнованные акростихи.
Будь у Вяткина больше харизмы, он вполне мог бы стать новым Евтушенко или, прости господи, Вознесенским, а в перспективе — властителем дум учебника литературы за пятый класс.
Слава богу, этого не произойдет.
Даже новым Хюрмсом ему не стать, и он навсегда останется тусклым ребенком с состраданием рассматривающим старый чешский трамвай.
С ним вполне можно посидеть на кухне, выпить девятьсот грамм водки, главное не давать ему читать свои гекзаметры, а так с ним вполне можно поговорить о политике и о пропавшей газете из почтового ящика, пока его несчастная жена, заканчивает готовить голубцы, здесь же, на кухне.
Закуска, конечно, не самая удобная, но можно выпить и под такую.
Итак, мы прощаемся с Поетом и малоизвестным издательством.
Окна балкона совершенно замерзли, но четырнадцатилетняя девочка — как фантомная боль — улыбается и дышит на стекло.

2.02.2014

Луиза, пожалуйста, вернись домой.

"Новый город зажат геометрией камня,
Его руки тянутся вверх.
Но сестры уходят, не узнав кто здесь жив,
И не взяв предложенный хлеб..."

Сегодня заходил в специализированный магазин, торгующий книгами на английском.
Там состоялся такой диалог.
Я, - У вас есть Шерли Джексон?
Холоднокровная продавщица, - это что такое?
(Я почему-то вспомнил Аматуе и ее бессмертное - а кто такие "априори"?)
Я, - американская писательница.
ХП, - у нас поиск только по названиям книг.
Я, - ну, например, "The Lottery and other stories".
ХП, - нет, у нас такого никогда не бывает...

Collapse )

Денебра.

Вместо семи казней египетских была только одна, и этой казнью был снег.
Я сидел дома и читал книгу, которую мне подарила Герда на прошлый день рождения.
Это был «Мир пауков», сумрачная поэма о холоднокровных членистоногих и их тщательном мире старательных цифр.
Кристалл визора был включен, ведущая стояла, держа в руке японский зонтик, на который сверху падал отчетливый снег.
Камера повернулась в сторону тротуара, куда ведущая показывала рукой, машины на обочине были занесены снегом, а на тротуаре вилась узкая тропа, обрамленная гигантскими сугробами.
Я перевернул страницу – пауки не знали, что такое тотальный снег и никогда не испытывали страха.
Когда ты в квартире – я давно вывел эту формулу – что там за окном, снег или дождь, всегда не так важно.
Кристалл дильника прозвенел одиннадцать часов, я отложил книгу и, встав с дивана, подошел к аптечному столику, отразившись в зеркале как теплый вампир.
Какое-то время я смотрел сам на себя и отражение мне не нравилось.
Потом я отвел взор, взял со столика две таблетки – амитриптилин и азалептин – и запил их холодной водой.
Постель была ледяной, я закутался поплотнее в одеяло, пытаясь согреться собственным дыханием и выключил свет.
Хорошо бы быть властителем, думал я, и сделать так чтобы в моей стране было всегда тепло, а во всех других странах постоянно шел снег.
Или жить вечно, зная, что все пройдет, и эпоха снега и эпоха льда, а потом наступит эпоха вечного сияния солнца.
Через миллиард лет здесь будет снова море, и вода закроет мое прекрасное угловое окно, в котором солнечные лучи отражались только случайно.
Свет луны заполнял мою комнату, как зеркало одиночества.
Пробуждение было незапным, дильник показывал три часа ночи, моя собака Нексус-6, пока я спал, залезла под одеяло и прижалась к моей спине, пытаясь согреться.
Она чуть побольше той-терьера и чуть поменьше карликового пинчера, с большими ушами и умной мордочкой, и когда у меня хорошее настроение, я зову его просто Ушан, и спрашиваю его – ну как дела, старичок, также как Килгор Траут разговаривал со своим попугаем.
Я нащупал на прикроватном столике сигареты и пепельницу и закурил.
Покупали мы собаку вместе с Гердой, в пригороде Осенних Кладбищ, хозяева его назвали почему-то Лексус, естественно, что такое имя меня не устраивало, и поэтому пришлось его переделать в Нексус-6, производные – Некс, Нексик, Некси и так далее.
Я пошевелился, и собака недовольно заворчала во сне.
В его снах – хозяин был добрым, мясо – вкусным, а улица – теплой и солнечной.
Я докурил сигарету и снова закутался в одеяло.
Хорошо бы никогда не просыпаться, думал я, чтобы сон только длился и никогда не кончался.
И никогда не кончался.
Мне приснилась почта, самая обыкновенная почта, я стоял в очереди, держа в руке конверт, внутри конверта была открытка с пожеланиями всего наилучшего.
Почтовая служащая почему-то держала в руке поднос, и когда дошла моя очередь, я положил конверт на поднос и проснулся.
Медленный свет солнца освещал мою комнату, Некс что-то бормотал во сне.
За незадернутой шторой падал снег.
Я совершил утренний туалет и пошел на кухню, чтобы заварить ячменный кофе, есть мне не хотелось.
Я достал из холодильника псевдомясо и, порезав его на куски, положил в тарелку Некса.
Услышав любимый переливчатый звук тарелки, он прибежал на кухню, будучи уже с самого утра в хорошем настроении.
Держа в руке ячменный кофе, я пошел к аптечному столику, чтобы выпить свои утренние таблетки – трифтазин, циклодол и амитриптилин.
Потом я стал одеваться на улицу, я надел старое дедовское пальто – самую теплую вещь в доме – черную шапку с ушами
и меховые рукавицы.
Потом я стал одевать Некса, я надел на него вязаный комбинезон, который связала Герда и который он отчетливо не любит, он посмотрел на меня с неудовольствием и нехотя лизнул меня в нос.
Покончив со всеми пуговицами, и проверив все ли на месте – ключи, сигареты, зажигалка, носовой платок - я надел на него ошейник, и мы пошли на улицу.
Сугроб начинался прямо за дверью подъезда, разрезанный пополам узкой тропой, прошедших здесь раньше.
Я старался ступать в следы, но все равно проваливался по щиколотку, а Некс по грудь.
Я добрался до центра двора, там по-прежнему стоял юпитерианин, сделанный позавчера детьми.
Он был трехметрового роста, и у него было четыре снежных головы, на две из которых добрые люди надели вязаные шапки.
Туловище его было сориентировано по оси восток-запад, а стеклянные глаза смотрели прямо на Денебру, самую тусклую звезду в этой части небосвода.
Из-за юпитерианина выскочила Вика, очень большая черная добродушная собака, которая Нексу, наверное, кажется ужасным чудовищем.
Они обнюхали друг друга – Некс смотрел на нее как кролик на удава – и меланхоличный хозяин Вики повел ее домой.
Мы обошли двор по периметру, снег падал безостановочно, Некс сделал все свои дела, постоянно отряхиваясь от снега, и мы пошли домой.
Кристалл фона, который я забыл дома, показывал один пропущенный звонок.
Это была Герда, она обычно звонит перед работой, поинтересоваться как там ее любимый Нексик и так далее.
Мы были когда-то женаты, целый год, потом она во мне разочаровалась, раз – очаровалась, и мы разошлись, сохранив, тем не менее, дружеские отношения, и, в сущности, она мой единственный друг на свете.
После развода, она повторно так и не вышла замуж, почему, я у ней не спрашивал.
На завод мне было идти в вечернюю смену, и я включил бук, чтобы зайти в свою социальную сеть, новых сообщений не
было, мэйлов тоже, я просмотрел френдленту, в заголовках был снег, и перевел бук в спящий режим.
Некс с чувством выполненного долга залез под плед на диване и уснул.
Я включил визор и снова взял книгу про пауков.
Пауки мечтали завоевать весь мир и убить всех людей.
В принципе, вполне нормальное желание, но разрозненные остатки человечества были против, они скрывались в подземных лабиринтах и мечтали вернуть себе планету.
В общем, такие дела.
Я открыл вчерашнюю страницу, где главный герой (человечества) оплодотворял очередную самку и одновременно обращался с речью к будущим поколениям.
Герда всегда мне дарит такие книги.
На позапрошлый день рождения она мне подарила иллюстрированную энциклопедию «Африканские крысы-убийцы».
У Некса, кстати, тоже есть день рожденья, в этот день я покупаю ему настоящее мясо, а Герда дарит очередной вязаный комбинезон, которые он ненавидит.
Видимо это ущемляет его мужское достоинство.
В визоре несколько аналитиков рассуждали о том, что будет, если снег не перестанет идти.
Окна студии закрывала сплошная пелена падающего снега.
Потом говорящие головы перешли на тему городских андроидов и я отвлекся от плазмы.
Может это начало нового ледникового периода?
Я читал еще примерно час, пока не почувствовал, что проголодался.
Я пошел на кухню и достал из холодильника многоразовую лапшу из Тайюаня, города внутреннего и центрального подчинения КНР.
Добавил туда немного собачьего псевдомяса и заварил кипятком.
Это обычная моя еда, хотя я хорошо готовлю.
Так случилось, что мне пришлось готовить с самых юных лет, я перечистил тонны картошки и с тех пор процесс приготовления еды ненавижу.
Хотя, иногда, когда Герда приходит в гости, я делаю для нее плов с курицей, который она очень любит.
Потом, мы с Нексом, несколько дней его доедаем.
В комнате начинал сгущаться медленный сумрак, я отложил книгу, пауки заполнили водой один из подземных лабиринтов, но люди предвидели это и покинули лабиринт задолго до восхода луны.
Как только тусклое солнце начинает темнеть, у меня начинается депрессия, от которой не помогает ничего, ни таблетки, ни метод позитивного мышления, ни самые яркие светильники.
Я чувствую, что жизнь проходит, уходит, уже прошла мимо, и я ничего уже не смогу изменить.
По визору показывали камеру геликоптера, она облетала сияющий цвет улиц, полностью заполненных снегом.
Прохожие поднимали лица и на этих лицах не было никаких чувств, только усталость.
Какое-то время я бессмысленно смотрел в визор, потом перевел взгляд на цветную раму потолка, потом посмотрел на крюк люстры и подумал – а не пора ли мне повеситься?
Так я и смотрел на крюк, пока не прозвенел менуэт фона.
Это была Герда, идущая домой с работы, это значило, что и мне нужно было идти скоро на свой завод.
Я отвечал на ее щебетанье односложными «да» и «все нормально», почему-то ее голос был мне сейчас неприятен.
«Спит», - ответил я на ее вопрос «Как Нексик?».
Наконец она отключилась, и я стал одеваться на работу.
Перед этим я положил псевдомяса в тарелку Некса, было уже время вечернего кормления, но он спал так крепко, что даже не проснулся.
Я снова натянул старое дедовское пальто с намертво пришитыми черными пуговицами, шапку и рукавицы.
На улице была безумная, сорвавшаяся с цепи метель, снег заполнял горло и таял на языке.
Я закурил сигарету и подошел к юпитерианину, за то время, что я был дома, злые дети приделали ему еще одну пару рук и пятую голову.
Все его головы лежали в плоскости гипотенузы зимнего равноденствия, а хрустальные глаза смотрели прямо на Денебру, самую тусклую, ненадежную и отвратительную звезду в этой части вселенной.

26-28.10.12.

Стихотворение Марины Цветаевой, с пробелами, заполненными мной.

Ты тогда дышал и бредил Кантом.
Я тогда ходила с красным бантом.
Бриллиантов не было и франтов,
Не было почти что ничего.

Ели мы горох и чечевицу.
Ты однажды с улицы певицу
- Мокрую и звонкую как птица -
В дом привел.Обедали втроем.

А потом - надменные как боги -
Говорили о горячем гроге
И,дрожа,протягивали ноги
В черную каминную дыру.

Пили воду - вот была попойка! -
Ты сказал: - "Теперь,сестричка,спойте!"
И она запела нам о стойкой
Всаднице и юном короле.

Ты сказал:"Любовь и Дружба - сестры",
И  она надела мне свой пестрый
Мокрый бант - и вспыхнул - красный остров! -
Как луна в реке - закат!

Целовались - и играли в кости.
Мы с тобой уснули на помосте
Для углей, - звонкоголосой гостье
Уступив единственный тюфяк.

10 ноября 1918

Иван Шуйский. Впервые в интернете.

наконец-то свершилось - впервые в сети - удалось конвертировать старую концертную запись иркутской супергруппы "Иван Шуйский", к сожалению ныне совершенно забытой
кассету прислала иркутская поэтесса Екатерина Боярских, а оцифровал свердловский поэт Тимофей Хохлов
он же sinsarion.livejournal.com
по вопросам записи обращайтесь к нему

Поэма космоса. (пролог)

 

В кольцах Сатурна сплошные ошибки,
Сплошной и тотальный лед.
Мой сон недостаточно зыбкий,
Но чего же ты хочешь наоборот.

Это всего лишь июльский бред,
Тонкие ветви холодной акации,
С картами типа король валет,
Так легко попасть под доминацию.

Мы увидим Каллисто и океан,
Мы коснемся рукой Фаренгейта,
И голоса обратятся в туман
Двенадцатиструнной флейты.

Шептанья на берегах Сатурна.
Закольцованный верхний лед,
На поверхности волн хмурых,
Где никто уже не живет…

2.04.12.